web space | free website | Business Web Hosting | Free Website Submission | shopping cart | php hosting
Globo
МЕНЮ Обновления Навигац. дерево СтихиЯ Проза жизни Мой Львов Наследство
На главную Фотогалерея На досуге Самиздат Заграница Сайты о Львове Гостевая книга
									
									
									
									
									
									К 50-летию публикации стихотворения 
									Евгения Евтушенко "Бабий Яр" в "Литературной газете"

					О Бабьем Яре двадцать долгих лет, 
					молчали все, клеймя "космополитов", 
					"врачей-убийц" за выдуманный бред,
					нацистами случайно не убитых.

					И всё же были сказаны слова, 
					как выстрел в тишине из пистолета, 
					и, заговор молчания прорвав, 
					к нам слово правды донесла газета.
     		
  Стихотворение Евгения Евтушенко "Бабий Яр" было опубликовано в "Литературной газете" 19 сентября 1961 года. За это подверглись гонениям и автор, и редактор Валерий Алексеевич Косолапов. Его обвинили в сионизме, а для Евтушенко началась полоса запретов. На протяжении 20 лет после этой публикации ему не разрешали приезжать в Киев, заставили внести изменения в текст некоторых строф, заменив слово "евреев" на "украинцев".

Д.Шостакович на слова этого и других стихотворений Евтушенко написал Тринадцатую симфонию "Бабий Яр", премьеру которой власти пытались так или иначе сорвать. 18 декабря 1962 года 13-я симфония Шостаковича была исполнена в Москве и…тут же снята с репертуара.
 



Дмитрий Шостакович о "Бабьем Яре"
Евгения Евтушенко*

 
  Дмитрий Шостакович и Евгений Евтушенко (фото с Интернета)
Дмитрий Шостакович и Евгений Евтушенко (фото с Интернета)
                	
 
 
  Когда я написал свой Восьмой квартет, его также вписали в графу "Обличение фашизма". Для этого надо быть слепым и глухим, ведь в квартете все ясно, как дважды два. Я цитирую "Леди Макбет", Первую и Пятую симфонии. Какое отношение к ним имеет фашизм? Восьмой квартет – автобиографический, он цитирует песню, известную каждому русскому, – "Замучен тяжелой неволей".

В этом квартете есть и еврейская тема из Фортепьянного трио. Думаю, что, если говорить о музыкальных впечатлениях, то самое сильное произвела на меня еврейская народная музыка. Я не устаю восхищаться ею, ее многогранностью: она может казаться радостной, будучи трагичной. Почти всегда в ней – смех сквозь слезы.

Это качество еврейской народной музыки близко моему пониманию того, какой должна быть музыка вообще. В ней всегда должны присутствовать два слоя. Евреев мучили так долго, что они научились скрывать свое отчаяние. Они выражают свое отчаяние танцевальной музыкой.

Вся народная музыка прекрасна, но могу сказать, что еврейская – уникальна. Много композиторов впитывали ее, в том числе русские композиторы, например, Мусоргский. Он тщательно записывал еврейские народные песни. Многие из моих вещей отражают впечатления от еврейской музыки.

Это не чисто музыкальная, но также и моральная проблема. Я часто проверяю человека по его отношению к евреям. В наше время ни один человек с претензией на порядочность не имеет права быть антисемитом. Все это кажется настолько очевидным, что не нуждается в доказательствах, но я вынужден был отстаивать эту точку зрения по крайней мере в течение тридцати лет.

Однажды, после войны, я проходил мимо книжного магазина и увидел томик с еврейскими песнями. Я всегда интересовался еврейским фольклором и подумал, что в книге будут мелодии, но она содержала только текст. Я подумал, что можно было бы рассказать о судьбе еврейского народа, выбрав несколько песен и положив их на музыку. Это показалось мне важным, потому что я видел, как разрастается вокруг меня антисемитизм. Но я не мог исполнить цикл в то время, его впервые исполнили гораздо позже, и гораздо позже я сделал оркестровую версию этой вещи.

Мои родители считали антисемитизм постыдным пережитком, и в этом смысле мне было дано исключительное воспитание. В юности я столкнулся с антисемитизмом среди сверстников, которые считали, что евреи получают некие преимущества. Они не помнили о погромах, гетто или процентной норме. В те времена насмехаться над евреями считалось почти что хорошим тоном. Это была своего рода оппозиция властям.

Я никогда не потакал антисемитскому тону, даже тогда, не пересказывал антисемитских анекдотов, которые были в ходу в то те годы. Но все же я был гораздо снисходительней к этому гадкому явлению, чем теперь. Позже я порывал отношения даже с близкими друзьями, если замечал у них проявление каких-то антисемитских взглядов.

Уже перед войной отношение к евреям решительно изменилось. Оказалось, что нам до братства еще очень далеко. Евреи оказались самым преследуемым и беззащитным народом Европы. Это был возврат к Средневековью. Евреи стали для меня своего рода символом. В них сосредоточилась вся беззащитность человечества. После войны я пытался передать это чувство музыкой. Для евреев это было тяжкое время. Хотя, по правде сказать, для них любое время – тяжкое.

Несмотря на то, что множество евреев погибли в лагерях, все, что я слышал, было: "Жиды воевали в Ташкенте". И если видели еврея с военными наградами, то ему вслед кричали: "Жид, где купил медали?" В тот момент я и написал Концерт для скрипки, "Еврейский цикл" и Четвертый квартет.

Ни одна из этих вещей в то время не была исполнена. Их услышали только после смерти Сталина. Я все еще не могу привыкнуть к этому. Четвертую симфонию исполнили спустя двадцать пять лет после того, как я ее написал! Есть вещи, которые до сих пор так и не исполнены, и никто не знает, когда их можно будет услышать.

Меня очень воодушевляет то, как молодежь откликается на мои чувства по еврейскому вопросу. Я вижу, что русская интеллигенция упорно остается в оппозиции к антисемитизму и что многолетние попытки навязать его сверху не дали видимых результатов. Это относится и к простому народу. Недавно я поехал на станцию Репино купить лимонаду. Там есть небольшой магазинчик, скорее даже ларек, в котором продается всякая всячина. Была очередь, в ней стояла женщина с ярко выраженной еврейскую внешностью и акцентом, она начала громко возмущаться: почему такая большая очередь, почему зеленый горошек продается только в нагрузку к чему-то еще, и так далее.

Тогда молодой продавец сказал что-то вроде: "Гражданка, если вам здесь не нравится, почему бы вам не уехать в Израиль? Там нет очередей и, наверно, вы сможете купить горошек не хуже нашего".

В общем, Израиль был представлен в положительном свете, как страна без очередей и с зеленым горошком. Это – мечта советского обывателя, и очередь посмотрела с интересом на гражданку, у которой есть возможность уехать в страну, где нет очередей, а зеленого горошка – сколько угодно.

Когда я в последний раз был в Америке, то видел фильм "Скрипач на крыше", и вот что меня в нем поразило: главное чувство – ностальгия, вы ощущаете ее в музыке, танце, цвете. Пусть родина – такая-сякая, плохая, не любящая, скорее мачеха, чем мать, но люди все равно тоскуют по ней, и во всем ощущается одиночество. Я чувствую, что это одиночество было самым важным моментом. Как бы было хорошо, если бы евреи могли жить мирно и счастливо в России, там, где они родились. Но никогда не надо забывать об опасности антисемитизма, и мы должны продолжать напоминать об этом другим, потому что зараза жива, и кто знает, исчезнет ли она когда-нибудь.

Именно поэтому я был вне себя от радости, когда прочитал стихотворение Евтушенко "Бабий Яр", оно меня потрясло. Оно потрясло тысячи людей.

Многие слышали о Бабьем Яре, но понадобились стихи Евтушенко, чтобы люди о нем узнали по-настоящему. Были попытки стереть память о Бабьем Яре, сначала со стороны немцев, а затем – украинского руководства. Но после стихов Евтушенко стало ясно, что он никогда не будет забыт. Такова сила искусства. Люди знали о Бабьем Яре и до Евтушенко, но молчали. А когда они прочитали стихи, молчание было нарушено. Искусство разрушает тишину.
---------------------------
*Соломон Волков. Мемуары Шостаковича (The Memoirs of Dmitri Shostakovich. As Related to and Edited by Solomon Volkov)

 

 

Те, кто хочет вспомнить самое известное стихотворение ХХ века и окунуться в то время жаркой литературной и окололитературной полемики вокруг него, могут это сделать здесь:



 

Е. Евтушенко

Бабий Яр

Над Бабьим Яром памятников нет.
Крутой обрыв, как грубое надгробье.
Мне страшно.
Мне сегодня столько лет,
как самому еврейскому народу.

Мне кажется сейчас -
я иудей.
Вот я бреду по древнему Египту.
А вот я, на кресте распятый, гибну,
и до сих пор на мне - следы гвоздей.

Мне кажется, что Дрейфус -
это я.
Мещанство -
мой доносчик и судья.
Я за решеткой.
Я попал в кольцо.
Затравленный,
оплеванный,
оболганный.
И дамочки с брюссельскими оборками,
визжа, зонтами тычут мне в лицо.

Мне кажется -
я мальчик в Белостоке.
Кровь льется, растекаясь по полам.
Бесчинствуют вожди трактирной стойки
и пахнут водкой с луком пополам.
Я, сапогом отброшенный, бессилен.
Напрасно я погромщиков молю.
Под гогот:
"Бей жидов, спасай Россию!" -
насилует лабазник мать мою.

О, русский мой народ!
Я знаю -
ты
По сущности интернационален.
Но часто те, чьи руки нечисты,
твоим чистейшим именем бряцали.
Я знаю доброту твоей земли.
Как подло,
что, и жилочкой не дрогнув,
антисемиты пышно нарекли
себя "Союзом русского народа"!

Мне кажется -
я - это Анна Франк,
прозрачная,
как веточка в апреле.
И я люблю.
И мне не надо фраз.
Мне надо,
чтоб друг в друга мы смотрели.
Как мало можно видеть,
обонять!
Нельзя нам листьев
и нельзя нам неба.
Но можно очень много -
это нежно
друг друга в темной комнате обнять.
Сюда идут?
Не бойся - это гулы
самой весны -
она сюда идет.
Иди ко мне.
Дай мне скорее губы.
Ломают дверь?
Нет - это ледоход...

Над Бабьим Яром шелест диких трав.
Деревья смотрят грозно,
по-судейски.
Все молча здесь кричит,
и, шапку сняв,
я чувствую,
как медленно седею.
И сам я,
как сплошной беззвучный крик,
над тысячами тысяч погребенных.
Я -
каждый здесь расстрелянный старик.
Я -
каждый здесь расстрелянный ребенок.

Ничто во мне
про это не забудет!
"Интернационал"
пусть прогремит,
когда навеки похоронен будет
последний на земле антисемит.
Еврейской крови нет в крови моей.
Но ненавистен злобой заскорузлой
я всем антисемитам,
как еврей,
и потому -
я настоящий русский!

			1961
     

А. Марков

На "Бабий Яр"

Какой ты настоящий русский, 
Когда забыл про свой народ, 
Душа, что брючки, стала узкой, 
Пустой, как лестничный пролет 

Забыл, как свастикою ржавой, 
Планету чуть не оплели, 
Как за державою держава 
Стирались с карты и с земли. 

Гудели Освенцимы стоном 
И обелисками дымы 
Тянулись черным небосклоном 
Всe выше, выше в бездну тьмы. 

Мир содрогнулся Бабьим Яром, 
Но это был лишь первый яр, 
Он разгорелся бы пожаром, 
Земной охватывая шар. 

И вот тогда - их поименно 
На камне помянуть бы вряд, – 
О, сколько пало миллионов 
Российских стриженых ребят! 

Их имена не сдуют ветры, 
Не осквернит плевком пигмей, 
Нет, мы не требовали метрик, 
Глазастых заслонив детей. 

Иль не Россия заслонила 
Собою амбразуру ту ..??? 
Но хватит ворошить могилы, 
Им больно, им невмоготу. 

Пока топтать погосты будет 
Хотя б один космополит, – 
Я говорю : 
"Я – русский, люди!" 
И пепел в сердце мне стучит.
						
						1961
     

Ответ А. Маркову:

С. Маршак

На "Бабий Яр"

  С. Маршак (фото с Интернета)
С. Маршак (фото с Интернета)
                	
 
Марков к Маркову летит,
Марков Маркову кричит.

Был в царское время известный герой
По имени Марков, по кличке "Второй".
Он в Думе скандалил, в газетах писал,
Всю жизнь от евреев Россию спасал.

Народ стал хозяином русской земли.
От Марковых прежних Россию спасли.
Но вот выступает сегодня в газете
Еще один Марков – теперь уже третий.

Не мог он сдержаться: поэт-нееврей
Погибших евреев жалеет, пигмей!
И Марков поэта долбает "ответом" – 
Обернутым в стих хулиганским кастетом.

В нем ярость клокочет, душа говорит!
Он так распалился, аж шапка горит.
Нет, это не вдруг: знать, жива подворотня – 
Слинявшая в серую черная сотня.

Хотела бы вновь недобитая гнусь
Спасти от евреев Пречистую Русь.
И Маркову-третьему Марков-Второй
Кричит из могилы: "Спасибо, герой!"

							1961
     



К. Симонов

На "Бабий Яр"

  К. Симонов (фото с Интернета)
К. Симонов (фото с Интернета)
                	
 
Две разных вырезки из двух газет.
Нельзя смолчать и не ответить. Нет!

Над Бабьим яром, страшною могилой,
Стоял поэт. Он головой поник.
Затем в стихах со страстностью и силой
Сказал о том, что пережил в тот миг.

И вот другой берётся за чернила.
Над пылкой фразой желчный взгляд разлит.
В стихах есть тоже пафос, страстность, сила.
Летят слова: "пигмей", "космополит".

Что вас взбесило? То, что Евтушенко
Так ужаснул кровавый Бабий яр?
А разве в вас фашистские застенки
Не вызывали ярости пожар?

Или погромщик с водкою и луком 
Дороже вам страданий Анны Франк?
Иль неприязнь к невинным узким брюкам
Затмила память страшных жгучих ран?

Прикрывшись скорбью о парнях убитых,
О миллионах  жертв былой войны,
Вы замолчали роль антисемитов,
Чудовищную долю их вины.

Да, парни русские герои были, 
И правда, что им метрики – листок.
Но вы бы, Марков, метрики спросили –
Так и читаю это между строк.

И потому убитых вы не троньте –
Им не стерпеть фальшивых громких слов.
Среди голов, положенных на фронте,
Немало и еврейских есть голов.

Над Бабьим яром памятников нету,
И людям непонятно – почему.
Иль мало жертв зарыто в месте этом?
Кто объяснит и сердцу, и уму?

А с Евтушенко – каждый честный скажет:
Интернационал пусть прогремит,
Когда костьми поглубже в землю ляжет
Последний на земле антисемит.

						
						1961
     



Наверх

© Адольф Берлин